Рубрики


« Обучение шимпанзе языку жестов | Главная | О чём поёт соловей? »

Языковые конструкции у шимпанзе

По сути дела, нет ничего удивительного в том, что шимпанзе может научиться связывать тот или иной жест с соответствующим ему предметом или действием. Изощренные методы дрессировки животных позволяют получить и гораздо более эффектные результаты, в чем мы можем убедиться, присутствуя на цирковых представлениях. Замечательно здесь другое - а именно, способы использования Уошо уже заученных ею знаков.

Дело в том, что, усвоив тот или иной знак в обстановке некоей конкретной ситуации, обезьяна начинает расширять (как говорят психологи, генерализовать, обобщать) его значение, вполне разумно пользуясь таким знаком в ситуациях, все менее и менее сходных с первоначальной. Например, знак "открыть", "открой", обращенный к воспитателю, сначала выражал просьбу Уошо открыть крышку ящика с игрушками. Вскоре она стала пользоваться этим сигналом и в тех случаях, если ей хотелось открыть запертую дверь. Наконец, обезьяна самостоятельно научилась применять тот же знак, когда ее мучила жажда, она сигнализировала тренеру, чтобы он открыл кран. Знак "пить, жидкость" (рука сжата в кулак, оттопыренный большой палец касается рта), первоначально относившийся только к питью воды, в дальнейшем стал использоваться Уошо для обозначения самых различных жидкостей - молока, сока, кофе, налитых в самые различные сосуды, а также для обозначения воды, текущей из крана, дождя за окном и т. д.

Когда обезьяна, достигнув полутора лет, стала переходить от употребления одиночных знаков к использованию "двухсловных" комбинаций (как это происходит и у детей примерно в том же возрасте), она вполне уместно стала употреблять знаки "открыть" и "пить" в сочетании с другими. В результате родилось несколько новых, составных знаков, изобретенных самой Уошо.

Однажды, когда шимпанзе со своим учителем Роджером Футсом каталась на лодке, она увидела лебедя и по собственному почину назвала его водяной птицей (просигналив последовательно знаки "пить - жидкость" и "птица".) Чтобы получить лакомство, хранящееся в холодильнике, Уошо подходила к нему и на глазах у воспитателя воспроизводила подряд три знака: "открыть - ключ - пища".

Мы уже говорили о том, что наш естественный разговорный язык служит главным инструментом для классификации явлений окружающего мира. Все многообразие последнего дробится в языке на большое количество родовых понятий (например, "растения", "животные", "мебель" и т. д.), каждое из которых включает огромное число понятий видовых ("дуб", "береза", "одуванчик" - среди растений, "курица", "тигр", "олень" - среди животных). Каждый новый для нас объект мы первым делом относим к тому или иному классу родовых понятий, а уже затем присваиваем ему собственное видовое название. Чтобы узнать, способны ли к такой языковой классификации шимпанзе, Р. Футе из Центра по исследованию приматов при университете штата Оклахома провел специальные опыты с самкой по имени Люси. Она обучалась языку знаков по той же методике, что и Уошо, и в ходе эксперимента должна была дать название 22 различным фруктам и овощам, пользуясь уже известными ей словами: "фрукт", "овощ", "пища", "пить" (или "жидкость"), "запах" и т. д.

Результаты, достигнутые Люси, были весьма любопытны. Прежде всего, она делала явное различие между фруктами, которые обычно так и называла, и овощами, приписывая последним, как правило, название "пища". Для обозначения того или иного сорта фруктов или овощей Люси комбинировала слова "фрукт" и "пища" с другими известными ей словами, рисующими характерные свойства данного пищевого объекта. Так, она называла арбуз словом "пить" или же комбинацией из двух слов "пить - фрукт". Замороженная земляника носила у Люси такое же название, но однажды она назвала это лакомство "холодным фруктом". В отношении лимона чаще всего употреблялся знак "запах" (или "пахнуть"), и точно так же она нередко называла грейпфрут. Зерна злаков фигурировали в словаре Люси под названием "цветок - пища", а редиску она назвала "кричать - больно- пища", имея, очевидно, в виду острый вкус этого овоща. Важно то, что Люси в разное время могла использовать для обозначения одного и того же объекта разные знаки. Например, на протяжении четырех последовательных дней тестирования Люси называла персик тремя разными способами: "это пища", "фрукт" и "пища-фрукт". Изюм получил следующие наименования: "пища-фрукт", "фрукт" и "пахучая пища".

Точно так же другая самка шимпанзе по имени Мойя, находящаяся под наблюдением Гарднеров, могла назвать свою любимую чашку или просто "чашкой", или словом "пить", или, наконец, при помощи двух знаков "красный - стекло".

Это очень важное обстоятельство говорит о том, что использование обученными шимпанзе их словарного запаса представляет собой творческий процесс и не является результатом простого заучивания слов по методу условного рефлекса. В этом отношении опыты Гарднеров и Футса принципиально отличаются от того метода обучения шимпанзе, к которому прибег Д. Примак из Калифорнийского университета. Этот исследователь работает с шимпанзе Сарой. Она обучена составлять "фразы" (порой достаточно длинные), выкладывая в ряд пластмассовые фигурки разной формы, каждая из которых отвечает одному-единственному слову. Правда, для некоторых понятий Примак пользуется двумя разными фигурками, одна из которых служит в качестве родовой категории (например, "яблоко" вообще), а вторая - для обозначения данного конкретного объекта (в данном случае единичного яблока).

Простейший эксперимент выглядит следующим образом: перед Сарой кладут две пластиковые фигурки, служащие заменителями "яблока вообще" и "данного экземпляра яблока", разделенные третьим пластиковым символом, равноценным "знаку вопроса". Этот ряд символов можно перевести на наш разговорный язык следующим образом: "Какова связь между яблоком вообще и данным яблоком?" Сара должна заменить знак вопроса какой-либо из двух других фигурок. Одна из них обозначает слово "имя", другая имеет отрицательное значение - "не имя". В первом случае ответ правилен: "Яблоко вообще - это имя данного яблока", во втором случае решение ложно [("Яблоко вообще не есть имя данного яблока"). Выбор второй фигурки будет оправдан, если она кладется между символами "банан вообще" и "данное яблоко". В этом случае конечная фраза, составленная Сарой, может быть переведена так: "Банан вообще не есть имя для данного яблока". За каждый правильный ответ обезьяна вознаграждается кусочком любимой пищи.

Результаты, достигнутые Люси, были весьма любопытны. Прежде всего, она делала явное различие между фруктами, которые обычно так и называла, и овощами, приписывая последним, как правило, название "пища". Для обозначения того или иного сорта фруктов или овощей Люси комбинировала слова "фрукт" и "пища" с другими известными ей словами, рисующими характерные свойства данного пищевого объекта. Так, она называла арбуз словом "пить" или же комбинацией из двух слов "пить - фрукт". Замороженная земляника носила у Люси такое же название, но однажды она назвала это лакомство "холодным фруктом". В отношении лимона чаще всего употреблялся знак "запах" (или "пахнуть"), и точно так же она нередко называла грейпфрут. Зерна злаков фигурировали в словаре Люси под названием "цветок - пища", а редиску она назвала "кричать - больно- пища", имея, очевидно, в виду острый вкус этого овоща. Важно то, что Люси в разное время могла использовать для обозначения одного и того же объекта разные знаки. Например, на протяжении четырех последовательных дней тестирования Люси называла персик тремя разными способами: "это пища", "фрукт" и "пища-фрукт". Изюм получил следующие наименования: "пища-фрукт", "фрукт" и "пахучая пища".

Точно так же другая самка шимпанзе по имени Мойя, находящаяся под наблюдением Гарднеров, могла назвать свою любимую чашку или просто "чашкой", или словом "пить", или, наконец, при помощи двух знаков "красный - стекло".

Это очень важное обстоятельство говорит о том, что использование обученными шимпанзе их словарного запаса представляет собой творческий процесс и не является результатом простого заучивания слов по методу условного рефлекса. В этом отношении опыты Гарднеров и Футса принципиально отличаются от того метода обучения шимпанзе, к которому прибег Д. Примак из Калифорнийского университета. Этот исследователь работает с шимпанзе Сарой. Она обучена составлять "фразы" (порой достаточно длинные), выкладывая в ряд пластмассовые фигурки разной формы, каждая из которых отвечает одному-единственному слову. Правда, для некоторых понятий Примак пользуется двумя разными фигурками, одна из которых служит в качестве родовой категории (например, "яблоко" вообще), а вторая - для обозначения данного конкретного объекта (в данном случае единичного яблока).

Простейший эксперимент выглядит следующим обра-вом: перед Сарой кладут две пластиковые фигурки, служащие заменителями "яблока вообще" и "данного экземпляра яблока", разделенные третьим пластиковым символом, равноценным "знаку вопроса". Этот ряд символов можно перевести на наш разговорный язык следующим образом: "Какова связь между яблоком вообще и данным яблоком?" Сара должна заменить знак вопроса какой-либо из двух других фигурок. Одна из них обозначает слово "имя", другая имеет отрицательное значение - "не имя". В первом случае ответ правилен: "Яблоко вообще - это имя данного яблока", во втором случае решение ложно [("Яблоко вообще не есть имя данного яблока"). Выбор второй фигурки будет оправдан, если она кладется между символами "банан вообще" и "данное яблоко". В этом случае конечная фраза, составленная Сарой, может быть переведена так: "Банан вообще не есть имя для данного яблока". За каждый правильный ответ обезьяна вознаграждается кусочком любимой пищи.

Одним из наиболее важных способов конструирования грамматически правильных фраз является расположение слов в определенном порядке друг относительно друга. Особенно важен порядок слов в так называемых аморфных (или изолирующих) языках, в которых отдельно взятое слово не обладает признаками грамматических категорий (части речи, рода, падежа и т. д.).

Хорошим примером может служить английский язык, где одно и то же слово может выступать в роли самых разных частей речи. Например, слово "round" в одних предложениях обозначает существительное "круг", в других - прилагательное "круглый", в третьих - глагол "окружать", в четвертых - предлог или наречие "вокруг". В русском языке, относящемся к другому типу языков |(называемых флективными), единственному английскому слову "раунд" соответствует множество слов с единым корнем и с самыми различными приставками, окончаниями и суффиксами, обозначающими грамматические свойства каждого такого слова (например, "круг-ами", "круглый", "круг-лая", "круг-лое", "о-круж-аем", "о-круж-али" и т. д.).

Естественно, что язык жестов построен скорее по аморфному, нежели по флективному типу, и отсюда очевидна максимальная важность порядка слов в грамматике этого языка.

Известный американский лингвист Дж. Гринберг изучил 30 самых разных языков Европы, Азии, Африки и Америки и обнаружил, что все они обладают одним общим свойством. Дело в том, что всюду, будь то язык финиов, индейцев майя или гуарани, масаев или нубийцев, аборигенов Австралии или жителей Бирмы, говорящие на этих языках люди в утвердительных предложениях ставят имя или название субъекта действия перед названием объекта, над которым это действие производится. Типичным примером может служить русская фраза: "Кошка поймала мышь". Обратный порядок слов, при котором объект действия предшествует субъекту, в большинстве языков практически не встречается, и лишь крайне редко может выступать в качестве временного заменителя стандартного порядка "субъект - объект". Такая ситуация возможна преимущественно во флективных языках, где жесткий порядок слов менее важен и где уход от наиболее распространенного порядка слов иногда используется для перенесения смыслового акцента на объект действия (например, в русской фразе: "Птицу кошка поймала").

Интересно, что маленькзе дети, впервые начинающие переходить от однословных высказываний (голофраз) к употреблению двухсловных и трехсловных конструкций, также в большинстве случаев ставят имя субъекта действия перед названием объекта. Хотя дети могут допускать ошибки, уклоняясь от указанного порядка слов, но тем не менее мы намного чаще можем ожидать от двухлетнего ребенка фразу "собака - кусай - кошка", чем "кошка - кусай - собака".

Когда Гарднеры проанализировали порядок слов в 158 двухсловных и трехсловных "высказываниях" Уошо, сделанных ею на третьем году ее жизни, оказалось, что большинство из них построено по тому же принципу, что и подобные же высказывания у начинающего говорить ребенка. Интересно, что, подобно маленьким детям, Уошо в 105 случаях из 158 ставила свое имя (равно как и местоимения "мне", "меня") на второе месте, после имени своего собеседника или воспитателя, расценивая себя, таким образом, в качестве объекта действия (например, во фразах "ты - щекотать - Уошо", "Роджер - щекотать - меня" и т. д.).

Наряду со способностью строить фразу из слов, определенным образом расположенных друг относительно друга, важнейшим признаком знания грамматики является возможность давать правильные ответы на вопросительное предложение. Это свойство развивается у ребенка не сразу. Так, все английские дети в возрасте от двух до двух с половиной лег легко отвечают на вопросы "где?" и "что?" и большинство из них может с успехом справляться с ответами на вопросы "кто?" и "чей?" (или "чье?"). Однако у двухлетнего ребенка вызывает явные трудности необходимость отвечать на вопросы: "что делает?" "почему?", "как?" и "когда?".

Что касается Уошо, то она в возрасте 5 лет давала правильные ответы на 12 типов вопросов, в том числе на вопросы "кто?", "что?", "где?" и "чей?" Тот факт, что шимпанзе не допускала ошибочных ответов примерно в 85% всех случаев, дает возможность Гарднерам утверждать, что ее лингвистическое развитие к этому временя было вполне сопоставимо с языковой компетенцией двухлетнего ребенка.

Надо сказать, что успехи Уошо в усвоении жестового языка не выявляют, вероятно, всех потенций шимпанзе к оперированию с языковыми знаками-символами. Хотя, по мнению Гарднеров, Уошо в возрасте 5 лет еще ни в какой мере не достигла потолка своих возможностей, ее лингвистическое развитие было отчасти замедленно из-за того, что она приступила к обучению сравнительно поздно, почти в годовалом возрасте.

Сейчас Гарднеры обучают по той же методике еще четверых шимпанзе (самок Мойю и Тату и самцов Пили и Дара), которые попали в руки исследователей буквально в первые дни после своего рождения и вскоре начали делать начальные шаги по тернистому пути усвоения жестового языка. Если Уошо усвоила свои первые 10 знаков лишь в возрасте 25 месяцев (т. е. спустя 14 месяцев после начала обучения), то новые питомцы Гарднеров достигли тех же результатов уже в пяти-шестимесячном возрасте - менее чем через полгода после начала тренировки. (Для сравнения можно сказать, что английский ребенок усваивает свои первые 10 слов примерно в 15-месячном возрасте).

В дальнейшем успехи молодых шимпанзе оказались сопоставимыми с лингвистическим развитием Уошо. Если последняя расширила свой лексикон с 10 до 50 знаков за год, то Мойя и Пили сделали то же самое на протяжении полутора лет. Эти шимпанзе, обучавшиеся языку чуть ли не с момента рождения, в возрасте двух лет лишь немного уступали по объему своего словаря двухлетним английским детям, которые обычно заучивают свои первые 50 слов к концу второго года жизни.

Уошо могла составить 10 простейших фраз через 13 месяцев после начала обучения, а юные обезьяны - спустя 6-7 месяцев. Уже в возрасте года Мойя, Пили и Тату могли пользоваться 75 различными типами фраз, такими, как "дай - цветок", "больше - фрукты", "открыть - одеяло" и т. д.

Знаком отрицания Уошо научилась пользоваться к концу первых полутора лет занятий, так же как и Мойя, Пили и Тату. Здесь уместно сказать, что по наблюдениям Гарднеров и Р. Футса не все их питомцы оказываются одинаково способны к языку, так что скорость усвоения разными индивидуумами лингвистических премудростей во многом зависит от особенностей психического склада того или иного воспитанника.

Замечательные эксперименты Гарднеров и Футса продолжаются и сегодня. Они уже не одиноки в своих исканиях. На сцене появились и другие "говорящие" обезьяны - шимпанзе Лана и Ним, горилла Коко, тренируемые по разным методикам американскими исследователями Д. и С. Румбо, Г. Террасой, Ф. Паттерсон. Одна из последних сенсаций связана с деятельностью нашей старой знакомой Уошо, которой в позапрошлом году исполнилось 15 лет. Считают, что ей удалось обучить многим знакам жестового языка своего приемного сына Лоулиса.

Как же оценивает сегодня научный мир эти и подобные им успехи человекообразных обезьян? Мнения исследователей здесь противоречивы, и полемике вокруг "феномена Уошо" не видно конца. Особенно показательно то, что к числу скептиков относятся не только многие видные лингвисты, такие, как американский семиотик Т. Себеок и знаток языка глухонемых В. Стоко, но и ученые, которые сами долгое время занимались обучением шимпанзе языку. Как пишет опекун Нима, профессор Колумбийского университета Г. Террас, "беда в том, что смысл увиденного понят человеком, а он приписывает эту способность обезьяне".

Например, как оценить поведение Уошо, когда она при виде лебедя подает сигнал "вода-птица". Действительно ли Уошо имеет в виду, что "лебедь - это водяная птица"? Ведь совершенно не исключено и другое объяснение: шимпанзе одновременно видит и воду, и птицу и дает попросту "названия" того и другого. Иными словами, как пишет американский антрополог Б. Бендерли, остается открытым вопрос, оригинальны или случайны подобные "высказывания" обезьян.

Существенное возражение критиков состоит вот в чем: какова, собственно, структура языка, которому обучали Уошо, и был ли этот "язык" языком в строгом смысле слова? Обучая шимпанзе языку жестов, имеющему весьма специфическую грамматику, совсем не похожую на грамматику английского языка, исследователи анализировали полученные результаты, обращаясь к английской грамматике. В этом смысле язык, преподаваемый обезьянам, не был ни языком глухонемых, ни тем более английским языком. В лучшем случае это своего рода пиджин, свойства которого не вполне поняты самими преподавателями.

В любом случае, как неоднократно подчеркивали и сами Гарднеры, жестовая сигнализация их питомцев весьма далека от настоящего языка знаков, используемого глухонемыми,- это своего рода "жестовый лепет", очень похожий на тот первичный, еще неразвитый язык, которым пользуются двухлетние глухонемые дети.

Эксперименты Гарднеров и Р. Футса продолжаются и, несомненно, дадут нам немало нового для понимания того, каковы могли быть самые первые истоки становления человеческого языка на заре нашей эволюции.

Дебаты вокруг "говорящих обезьян" пока зашли в тупик. Оптимисты и скептики не могут прийти к какому-либо соглашению относительно языковых способностей обезьян, поскольку нет возможности сформулировать достаточно точное и емкое определение языка. Шимпанзе способны к коммуникации с человеком и друг с другом при помощи усвоенных ими знаков. Но ведь коммуникация и язык - это далеко не одно и то же. Хочется надеяться, что общение Уошо, Люси, Нима с их воспитателями действительно имеет под собой языковую основу, а не является простым подражанием нашему поведению, усвоенному обезьянами, наподобие условных рефлексов.

Рубрики: Лингвистика |