Рубрики


« Дорога ковров | Главная | О якутах и их происхождении »

Путь на крыльях

До свиданья, Мары, — родина текинских ковров, журчащих стихов Кемине и безусловно лучших в мире хаузханских позднеспелых дынь, носящих скромное название гарры-кыз — старая дева. Мы собираемся совершить еще одну поездку и притом «на крыльях». Но это не самолет и даже не ковер-самолет.

Мы удобно усаживаемся в креслах не очень большого катера. С помощью его подводных крыльев мы надеемся пересечь пустыню Восточных Каракумов по воде— по Каракумскому каналу, который судоходен на протяжении от своего начала, у реки Амударьи, близ города Керки, до Мары, — то есть проделать водный путь в 400 км. В сегодняшней Туркмении парадоксальность самой возможности путешествия через великую пустыню водным путем уже даже и не ощущается.

Амударьинскяя вода привычно плещет на песчаные берега канала, тихо шевелятся прибрежные тростники, в которых не спеша ходят и кормятся толстые, как кабаны, дальневосточные рыбы— белый амур и толстолобик; большой буксирный пароход ведет по широкой глади канала баржу, и его труба, опоясанная красной полосой, плавно движется над вершинами барханов, а в аулах молодежь на заре спешит на рыбалку. И это уже не кажется невероятным, но, если вдуматься, то пароход, спокойно проплывающий через море песков одной из крупнейших на земле пустынь, можно по праву считать символом прогресса современной Туркмении.

За кормой катера разбегаются в стороны широким веером строчки волн, как быстрые стихи Кемине, и в них слышится восторг поэта, обращенный к некой прекрасной Огульнабат. Вот шлюз у станции Захмет. Вот саксауловый лес вышел на самый берег. Вот новый поселок городского типа — Ничка. Улицы его спланированы правильно, как по линейке. Есть административные здания, кинотеатр. Следующий городок — поселок Карамет-нияз. Он цветет, он утопает в зелени абрикосовых садов. Деревья обрамляют улицы; перед зданием управления участка Каракумстроя— небольшой сквер. Поселку свойственна та же правильная застройка современного молодого, растущего города. В Марыйской области у берегов канала раскинулись напоенные им угодья новых совхозов-миллионеров — «Москва» и «Ленинград».

Амударьинская вода, сбрасываемая из канала в озера Келифского Узбоя, преобразила их облик. На месте пересыхающих водоемов образовалась цепь полноводных озер, богатых рыбой. Сюда на зимовку собирается до миллиона лысух и уток. Это — и богатые охотничьи угодья, и место, где уже создан государственный заказник для охраны ценной водоплавающей дичи, фазанов и газелей-джейранов, кабанов, лисиц, диких кошек.

Впереди город Керки. В средние века он назывался Земм. Здесь живут главным образом туркмены, потомки племен чоудыров и эрсары, прикочевавшие в далеком прошлом из прикаспийских районов; много здесь узбеков и украинцев.

У города Керки — самое узкое место на Средней Амударье. И город с большой старой крепостью на холме известен издавна своей переправой, а из текста эпоса «Вабур-наме» можно заключить, что уже в самом начале XVI века считалось возможным наведение здесь «понтонного моста» с помощью счаленных барж46. В 1863 году, когда через Керки проезжал на своем осле мнимый дервиш венгерский путешественник А. Вамбери, крепость принадлежала бухарскому беку и была укреплена, по рассказам, восемнадцатью пушками, а в самом городе было сто пятьдесят домов, три мечети и окруженный стеной и рвом караван-сарай.

Недалеко, в двенадцати километрах от города, дремлет мавзолеи Аламбердара, или Аламдаратуччи, то есть знаменосца, согласно преданию — военачальника у халифа Али. известно, что мавзолей воздвигнут над могилой последнего саманида Абу-Ибрагима Исмаила Мунтасира, убитого в конце 1004 либо в начале 1005 года по повелению сборщика податей арабского правителя — Махмуда Газнави.

Мавзолей Мунтасира — большое квадратное портально-купольное здание. Длина каждой его стены равна 10,35 м. Это лучший образец среднеазиатского зодчества XI века, построенный в стиле северо-хорасанской архитектуры. Однако портал его как бы лишь намечен слегка выдвинутой вперед аркой, центральной из трех арок главного фасада. Этим незначительно нарушается центричность постройки, производящей впечатление массивной весомости. Мавзолей приковывает к себе взгляд.

Также неподалеку от города Керки, у асфальтового шоссе, ведущего к Чарджоу, задумчиво возвышается над широкой долиной Амударьи большой мазар Астана-баба (в переводе — «святая усыпальница»). Он же известен в народе под названием мазар Хазретшахимайдан, то есть «усыпальница святого с шахской площади».

Пышные, густые заросли верблюжьей колючки и жесткие, колкие солянки преграждают нам подход к мавзолею. Перед ним, как всюду в особо почитаемых местах, — священный куст тамариска, сплошь обвешанный цветными лоскутками ткани, оставленными прихожанами в знак своего посещения святыни.

Мазар Астана-баба представляет собой четырехкуполь-ный комплекс ХП—XVII веков, включающий мавзолей братьев Зейд-Али и Зувейд-Али, соединенный с ним мавзолей их жен — Кызляр-биби (более поздней постройки), четырехпилонный зал, мечеть, дивана-хана, крытый коридор, портал, дворик и дромос — открытый коридор.

Существует предание, по которому стены мазара при постройке неоднократно обрушивались, и здание было возведено лишь после того, как из Мекки были привезены глина и вода и смешаны с местным строительным материалом.

Дорога на Чарджоу бежит по просторной долине, среди полей пшеницы и хлопка, мимо зеркальных, залитых водой квадратов рисовых плантаций и многочисленных больших аулов, окруженных садами. Это культурная зона с большой историей земледелия и садоводства, с северо-хорасанскими традициями архитектуры жилых и укрепленных построек и своими особенностями ковроделия, о чем уже была речь раньше (вспомним эрсаринский орнамент и совершенно особенные по цветовой гамме и рисунку беширские ковры). Во многих местах, более всего за Хала-чем, попадаются обвалившиеся стены зданий, лишенные гофр, поскольку возраст этих построек не столь велик, как у мервских кешков V—VI веков.
Чарджоу встречает нас старой крепостью (XVII в.) и сразу за ней ансамблем многоэтажных зданий, асфальтом улиц и потоком автомобилей современного города.

Совсем недавно (в 1972 году) на городище старого Чарджоу, называвшегося прежде Амулем, студентом туркменского университета Бабамуратом Джораевым были найдены терракотовые женские статуэтки, непохожие ни на терракоты Мерва, ни Хорезма. «Узколицые» и «широколицые» фигурки из красной глины изображают большеглазых женщин с удлиненными носами, со своеобразными,

не встречавшимися пока нигде головными уборами в виде двух стоячих валиков или с налобными украшениями и подвесками. А 1959 году там же Г. Е. Трапезниковым была найдена аналогичная по технике исполнения статуэтка узколицего носатого воина с низким лбом и маленьким ртом, в шлеме. Эти терракоты датируются условно I—II веками и свидетельствуют о существовании в этом средне-амударьинском районе Туркменистана особой древней художественной школы коропластики.

Зеленый уютный центр города имеет для нас свою привлекательность потому, что здесь, в старом огромном храме, разместился превосходный краеведческий музей. Многие его экспонаты могут претендовать на уникальность. Это относится к древнейшим статуэткам конца IV и Ш тысячелетий до н. э., изображающим женские божества. Есть и весьма архаичная полнотелая богиня, сделанная из куска песчаника, и очень условная крестообразная как бы распластавшаяся или летящая фигура из сероватой глины, общей формой напоминающая сердцевидное серебряное украшение асык.

Вот целая серия светлых пышнокудрых, худощавых, а точнее — совершенно плоских «сидящих богинь» без ног, но со всеми признаками материнства. Наконец, можно увидеть в музее и образцы мервской коропластики античного и более позднего времени.
Интересен этнографический отдел с одеждами и украшениями различных племен и исторический отдел музея, сжато, но ярко рассказывающий о становлении в Туркменистане Советской власти, о ее мужественных борцах и строителях.

И вот мы снова в пути. Всего полтора часа полета отделяют нас сейчас от столицы республики. Под крылом самолета видна широкая мутная, светло-кофейного цвета Амударья с длинным мостом через нее и узкая четкая линия железнодорожного пути, выбегающего из города в необъятный простор пустыни. Вдали группка белых домов в зелени саксауловых деревьев, перемежающаяся широкими всхолмленными пространствами со странствующими барханами.

Перед моими глазами чудесно приближенные памятью встают знакомые картины уюта и красоты саксаулового леса. Коренастые деревья черного саксаула отбрасывают ажурную, но благодарно ощущаемую тень. Лес (а это действительно лес в пустыне!) полон жизни, голосов птиц, свиста грызунов — больших песчанок. На сухих ветках, высоко над землей, ловят ветерок забравшиеся туда ящерицы. Пески пестрят орнаментом из тонких строчек следов. Это Репетекский заповедник, который можно назвать «меккой ученых», изучающих пустыни. Заповедник и старейшая в Средней Азии Научная песчано-пустынная станция, созданная еще в 1912 году, принадлежит Институту пустынь Академии наук Туркменской ССР.

Говорят, что один из французских инженеров, участвовавших в строительстве первой туркестанской железной дороги, назвал маленькую станцию «Репете» — «повторять», и теперь тот, кто хоть раз побывал в этом месте, хочет вновь и вновь повторить путешествие. Я знаю это на собственном опыте и на примере моих друзей и коллег, которые по многу лет с неослабевающим интересом приезжают сюда изучать природу Каракумов.

Минуты воспоминаний, а под крылом самолета, слева, уже пропечатывается на плоскости пустыни тонкая веточка сухих русел и каналов — легкая тень мургабской дельты, поглощенной песками. Немного западнее — другая, почти такая же пальчатая тень былых водотоков низовья реки Теджен. Кажется, что это след того, как некогда две реки, словно две руки, пытались пальцами дельт оторвать часть пространства у пустыни для жизни людей, и люди помогали рекам каналами Геоксюра и Антиохии—Мерва.

А вот Ашхабад — город, вновь рожденный после жесточайшего землетрясения 1948 года, вставший из сплошных руин, целеустремленный и цветущий, столица Советского Туркменистана, центр науки и культуры, известный своими республиканской Академией наук, университетом, Государственным музеем изобразительных искусств, прекрасным новым выставочным залом, театрами, библиотеками, монументами на улицах и площадях и, наконец, интересной современной архитектурой, сохраняющей традиционные мотивы среднеазиатской архитектуры.

И вот я снова в отеле «Ашхабад». Здесь все так же, как когда-то, перед моей поездкой в Нису. В небольшой гостиничной комнате дверь распахнута в лоджию, и оттуда доносится глухой низкий голос мусичи — маленькой горлицы, которая словно бы сообщает, что она не улетала и здесь не случайный постоялец, а хозяйка и живет всегда.

Я включаю радио. Голос дутара — народного двухструнного музыкального инструмента наполняет комнату звуками, непостижимо переносящими в замкнутое пространство городского помещения безбрежность пустыни, манящий и всегда неизменно уходящий от путника горизонт, цвет зноя, краски равнины и предгорий и самую их душу, растворенные в этой неповторимой музыке, часто совсем непонятной тем, кто ни разу не вдыхал простор пустыни.

Я упиваюсь звучанием дутара, вселяющего в мое сознание вполне материальные, объемные и многоцветные образы убегающей вдаль пустыни, и мысленный взгляд жадно стремится объять плоть и душу Земли. Меня всегда поражает, как всего две струны дутара и голос бакши — народного певца — способны раздробить полутона и даже четверть тона музыкальной гаммы на такую массу непрерывных звучаний, что из них, как бы сама собой, ткется тонкая ткань, способная устлать весь мир. Непрерывность этой музыки окунает нас в беспредельность окружающего нас мира то пугая, то лаская наше воображение.

Я сажусь в кресло и вспоминаю, о чем говорил в напутствии перед началом нашего путешествия: в дороге следует останавливаться, чтобы оглянуться назад, на пройденный путь, и тогда лучше поймешь его длину и смысл, определишь свое место в пространстве, и дорога с новой силой позовет тебя вперед. Оглянемся назад. Мы прошли с вами немало дорог по древней и юной земле Туркменистана, мы многое увидели и, я надеюсь, не только глазами, но и сердцем, а это значит — стали мудрей и оптимистичней. Древние дороги и трудные тропы караванов этой закаспийской стороны привели нас в сегодняшний день. На нашем пути мы познакомились с некоторыми страницами культуры и искусства Туркменистана, прониклись уважением к его драгоценным, подлинно народным основам и воочию увидели, как в классической гармонии слились цвет, ритм и форма, изысканность и простота, сдержанность и непосредственность, монументальность и движение, мысль и
чувство.

Дороги бесконечны. Каждая из них, оканчиваясь, дает начало новому пути. И человек, идущий своим путем  с открытым сердцем и дарящий миру сполна свою долю безбрежных возможностей, и народ, творящий жизнь своими, руками и сердцем, и искусство, представляющее собой, душу народа, — бесконечны и бессмертны. И разве не свидетельство тому история культуры Туркменистана? Мысль о бессмертии, к котррой тайно, или явно причастен каждый, правомерна. Человек достоин бессмертия и не это ли оно, бессмертие — негасимость, преемственность огня, который и есть творчество, творение жизни и красоты.

Рубрики: Туркмения |