Рубрики


« Эксперименты и интерпретации | Главная | Мы и Они: различия »

Мы и Они: сходство

Убеждение, что человек — единственное мыслящее животное, несомненно, ошибочно; но убеждение, что человек мыслит больше, более постоянно и эффективно, чем любое иное животное, и что человек является единственным животным, поведение которого в значительной мере определяется мыслью, а не простыми импульсами и влечениями, по-видимому, достаточно хорошо обосновано…
Р. ДЖ. КОЛЛИНГВУД. Идея истории

 

Наш брат Человек разумный - существо на редкость беспокойное. Воистину не хлебом единым жив он. Как только основные потребности существования удовлетворены, в нас просыпается неумное любопытство. Нам становится тесно в уютном мирке привычной повседневной рутины, и начинается поиск окон и дверей в иные миры. Если действительность не дает реальных оснований для такой деятельности, мы восполняем отсутствующие возможности силой своего воображения. Так в сознании людей испокон веков рождались мифические образы потустороннего мира.

Сегодня, отказавшись от такого рода химер, мы жаждем встречи с представителями инопланетных цивилизаций. А покуда вестей с других планет не поступает, мы нет-нет да заглянем в жизнь наших непосредственных соседей - животных, обживших нашу уютную Землю еще задолго до появления человека. При этом, немного стыдясь своего детского любопытства, мы порой пытаемся придать ему более практический облик. Некоторые считают, например, что изучение способов общения муравьев или дельфинов может сделать нас более подготовленными к грядущим встречам с инопланетянами.

Но независимо от того, понадобится ли нам понимание поведения животных в космических пространствах, научиться общению с братьями меньшими - увлекательная и далеко не бесполезная задача, вполне актуальная и в нынешней жизни землян. К сожалению, наши знания в этой области пока еще не столь велики, чтобы можно было непринужденно беседовать с животными на их "языках", действуя при этом убеждением, а не грубым принуждением. Как мы уже могли видеть на примере соловья, шимпанзе и дельфинов, способы коммуникации у животных во многом принципиально отличаются от человеческого общения. И тем не менее завороженные собственным примером мы вновь и вновь пытаемся строить свои суждения о "языках" насекомых, птиц и зверей, беря за основу нечто наиболее привычное нам и потому кажущееся вполне понятным и единственно возможным.

Разочарования, неизбежные при таком образе мыслей, не заставляют себя ждать. Вспомним полувековую историю исследования коммуникации пчел, изученных в этом отношении лучше любых других животных. Каким простым и удивительным в этой своей простоте казалось все вначале! Впервые в полной мере было удовлетворено извечное стремление человека выйти из им самим созданного вокруг себя замкнутого мира, обнаружив нечто сугубо "человеческое", столь близкое и понятное, воистину "свое" - и у кого? У крошечного пушистого гномика с мозгом величиной с булавочную головку. Не может быть? Нет, все доказательства налицо - никаких сомнений не остается!

Увы, триумф и ликования оказались несколько преждевременными. К своему стыду, мы недооценили одного из самых важных отличий восприятия пчелы от восприятия человека. И не удивительно: обоняние играет в жизни большинства людей (за исключением парфюмеров, дегустаторов табака, химиков и представителей некоторых других профессий) подчиненную роль. Почти немыслимо представить себе, что какие-то иные существа могут с "закрытыми глазами" великолепно ориентироваться в сложнейших, абсолютно чуждых нам лабиринтах мира запахов.

История изучения пчелы в высшей степени назидательна для всякого, кто хочет разобраться в сложном и запутанном вопросе о сходстве и различиях в механизмах общения человека и животных. Основано ли все взаимопонимание у пчел исключительно на их танцах? Даже если принять эту точку зрения, сильно поколебленную открытиями последних 20 лет, танец как возможный источник информации выглядит сегодня для знатока поведения пчел явлением несравненно более сложным и многогранным, чем это казалось полвека назад. Выяснилось, что не только хореографические пируэты танцовщицы, но и сопровождающие их звуки могут в принципе играть роль важных сигналов общения.

Кроме того, уже нет никаких сомнений, что все поведение фуражира при поиске взятка ориентировано на множество других сигналов и стимулов, обязанных жизнедеятельности прочих обитателей улья. Это и траектория полета сотен тружениц, покидающих улей и возвращающихся домой; и звуки гудения их крыльев в эти минуты; и химические метки в виде ничтожных количеств особых пахучих субстанций - феромонов, оставляемые пчелами в местах их остановок; и аромат нектара, обозначающий невидимые воздушные дороги и приносимый в улей на пушистых тельцах фуражиров.

С этой точки зрения уже не кажется удивительным, что наши представления о способах общения пчел стали достаточно правдоподобными (хотя далеко не исчерпывающими) лишь после того, как были изучены тончайшие особенности физиологии органов чувств этих замечательных насекомых, равно как и особенности их поведения, казалось бы, не имеющие никакого отношения к пчелиному "языку", например скорость полета сборщиц нектара в тихую и в ветреную погоду.

Если мы согласимся с тем, что такой истинно биологический путь познания зарекомендовал себя не только наиболее продуктивным, но, по существу, и единственно правильным, то дальше сами собой напрашиваются два чрезвычайно важных заключения.

Во-первых, приступая к изучению того или иного вида животных, мы вынуждены будем временно отказаться oт нашего человеческого видения мира и мысленно поставить себя в положение тех самых существ, в тайны поведения и психики которых нам предстоит проникнуть (именно этим путем долгое время шел К. Фриш, который, по выражению французского этолога Р. Шовена, нередко сам "чувствовал себя пчелой").

Во-вторых, нам следует быть крайне осторожными в своих попытках уподобить общение животных некоему диалогу, по ходу которого особи обмениваются только звуковыми, только оптическими или только химическими сигналами.

Похожая ошибка была допущена некоторыми лингвистами, когда они решили, что единственное средство общения у человека - это членораздельная речь. Уподобив людей автоматам, передающим и принимающим дискретные звуковые сигналы, сторонники этой позиции оказались в мире движущихся роботов, лишенных жестикуляции, мимики, эмоциональной экспрессии.

собратьев источником богатейшего комплекса коммуникативных сигналов, действующих одновременно и находящихся в сложных, а подчас и в противоречивых отношениях друг с другом.

Если продолжить эту наметившуюся параллель между общением в мире животных и в человеческом обществе, можно в известном смысле уподобить этолога этнографу. И в самом деле, не обязан ли ученый, задавшийся целью исследовать быт и нравы другого народа с его веками складывавшейся самобытной культурой, сознательно перестроить многое в своем привычном видении мира? Вероятно, лишь в этом случае нашему путешественнику посчастливится проникнуть в мотивы поведения жителей принявшей его страны и научиться общаться с ними "на равных" - в соответствии с их национальными особенностями и с господствующими здесь нормами жизни.

Но разве достаточно для такого плодотворного общения и обоюдного понимания одного лишь знания местного языка? Конечно, нет, ибо сама языковая символика - вся система понятий, стоящих за словесными знаками, представляет собой продукт многовекового приспособления народа к специфическим, в известном смысле уникальным условиям своего существования и культурного развития.

Чтобы пояснить эту мысль, приведу небольшой отрывок из книги Рональда и Кэтрин Берндов "Мир первых австралийцев": "…в пределах языка может существовать специальная лексика, или запас слов для особых случаев, не говоря уже о… системе жестов. В некоторых районах Центральной Австралии юноши, проходящие обряд инициации, должны употреблять особый набор слов, пока находятся в изоляции. А в западной части Арнемленда существуют специальные слова, которыми пользуются в разговоре лишь зять и теща. Во время обрядов, известных полностью лишь посвященным мужчинам, используется особая лексика. Существуют также "песенные слова", которые не употребляются в повседневной речи".

Всякий раз, оказываясь в атмосфере незнакомой нам культуры, мы должны быть готовы к неожиданностям подобного рода. Например, у корейцев существует по крайней мере семь "форм вежливости": почтительная, уважительная, фамильярная, интимная и т. д. У кабардинцев младший по возрасту или положению не имеет права первым обратиться к старшему. У некоторых народов зять и теща вообще должны всячески избегать друг друга и уж во всяком случае не смеют называть друг друга по имени. Совершенно различным оказывается в разных культурах и смысл многих метафор и нарицательных имен. Так, у нас заяц - это символ трусости, а у народов Западной Африки - олицетворение мудрости.

Мы видим, таким образом, что общение (или коммуникация) в человеческом обществе берет на вооружение богатейший спектр средств, воплощенных в очень многих особенностях нашего поведения. Здесь и ритуальные правила знакомства, приветствий и прощаний; и особенности эмоционального стиля, отражающие национальный темперамент жителей данной страны; и специфика этикета, диктуемого своеобразием традиционной обстановки жилых помещений; и конвенциональная жестикуляция, зачастую чуждая и непонятная пришельцу извне; и, наконец, в качестве главного инструмента общения, словно вобравшего в себя все перечисленные (и многие другие) экстралингвистические факторы коммуникации - собственно языковое, вербальное поведение, реализуемое в нашей членораздельной речи.

Итак, от внимательного глаза не ускользнет определенное сходство процессов общения у животных и у человека. И там, и тут поведение каждого индивида строится с учетом действий его соседей - временных или постоянных. И там, и тут коммуникация - это непрекращающийся процесс, на каждом этапе которого обеспечивается согласованность действий участников, что в идеале должно приводить к жизненному процветанию общины, и, по возможности, максимального числа ее членов.

Рубрики: Лингвистика |