Рубрики


« Мы и Они: сходство | Главная | Язык рептилий »

Мы и Они: различия

Но в чем же тогда главные различия? Уникальность нашей речи как инструмента коммуникации делает оправданным подразделение средств общения человека на экстралингвистические (внеязыковые) и лингвистические.

В свою очередь, среди первых мы можем выделить немногие чисто биологические врожденные сигналы (например, мимику) и семиотические знаки, возникшие в тесной связи с национальной культурой и языком (таковы конвенциональные жесты, дорожные знаки и т. д.). Вполне понятно, что коммуникацию у животных нельзя приравнять ни к речи, ни к семиотическим знакам-символам, имеющим хождение в сообществе людей. За вычетом того и другого коммуникация животных обладает, насколько это возможно при подобных ограничениях, сходством с коммуникацией человека. Вот почему общение животных могло быть названо "языком" лишь по недоразумению. Язык, речь и коммуникация - это далеко не одно и то же.

Вполне понятный и естественный источник заблуждений состоит в желании людей уподобить звуковые сигналы животных человеческой речи. Между тем здесь сразу же бросается в глаза одно весьма важное различие. Речь может быть отделена, "отчуждена" от многих других сопутствующих ей проявлений нашего поведения - именно это позволяет нам разговаривать по телефону или пересылать по почте письменное изображение речи. Пусть смысл сказанного в обоих случаях обедняется из-за невозможности наблюдать выражение лица собеседника и улавливать его скрытые намерения. И тем не менее определенная степень взаимопонимания может быть достигнута при общении по телефону, как и при обмене письмами.

Животным, даже столь близким человеку по крови, как наш старый знакомец шимпанзе, не дано ничего подобного. Действительно, трудно представить себе телефонный диалог двух человекообразных обезьян. Именно поэтому знаток шимпанзе Дж. Гудолл, составляя "словарь" употребляемых ими звуков, неизменно сопровождает описание этих вокальных сигналов подробными сведениями о сопутствующих движениях и мимике. Вот лишь один пример: "Шимпанзе, занимающий подчиненное положение в стадной иерархии, приближаясь к высшему по рангу собрату во время приветствия либо после угрозы или нападения, нередко издает серию учащенных хрюканий. Челюсти при этом слегка раздвинуты, а зубы скрыты за губами. Если высший по рангу ведет себя агрессивно, хрюканье переходит в попискивание и крики, шимпанзе обнажает зубы в оскале".

Разумеется, ни хрюканье, ни попискивание, ни крики обезьян невозможно сопоставить со словами или предложениями нашей речи. По существу, каждый из этих звуков - это лишь часть более сложного, неразделимого на части вокально-мимического сигнала, имеющего сколько-нибудь определенное "значение" лишь в непосредственном контексте происходящего. Вот почему шимпанзе ничего не смогли бы сообщить друг другу, если бы им случилось воспользоваться телефоном.

Рискуя повторить азбучные истины, я должен все же сказать, что звуки шимпанзе в системе поведения и коммуникации этих обезьян соответствуют отнюдь не речи человека, хотя и там и тут используется звуковой канал связи. Отбросив это сугубо внешнее, чисто поверхностное сходство, мы вынуждены будем уподобить вокализацию шимпанзе совершенно иному классу наших собственных коммуникативных сигналов.

Я имею в виду те непроизвольные экспрессивные мимические движения и жесты, которыми почти всегда сопровождается общение людей, но роль которых в качестве коммуникативных сигналов нам подчас свойственно недооценивать. Эти проявления наших эмоций крайне редко - обычно лишь в состоянии самого сильного эффекта - облекаются и в звуковую форму. Но коль скоро принятые нормы поведения предписывают нам "владеть собой", подобные выражения экспрессии в большинстве случаев, сознательно или бессознательно, сводятся до минимума.

Что же касается гораздо более тонкой жестикуляции и мимики, управлять которой средний человек обычно не волен, то ее роль в человеческом общении весьма и весьма значительна. "Важность этих уточненных жестов,- пишет известный американский социолог Т. Шибутани,- проявляется также и в том, что люди предпочитают избрать для обсуждения темы, которой они стыдятся, темноту, и не хотят решать важные вопросы при недостаточном освещении".

Говоря о важном значении экспрессивной мимики, Т. Шибутани приводит следующий любопытный пример. К числу симптомов одного из нервно-мышечных заболеваний - болезни Паркинсона - относится так называемое "масковидное лицо", лишенное способности к мимике, а также отсутствие в речи голосовых модуляций. Хотя в интеллектуальном отношении страдающие этой болезнью вполне нормальны и могут поддерживать беседу на любую тему, врачи и сиделки часто жалуются на чувство неуверенности, возникающее у них при общении с такими пациентами.

То, что здесь было сказано о коммуникативной роли непроизвольной жестикуляции и мимики человека,- это еще один аргумент в пользу той точки зрения, что в общении людей и животных есть много общего. Пример с шимпанзе, нашим ближайшим родичем, здесь особенно уместен. Все, кто имел дело с этими замечательными животными, подчеркивали сходство их поведения и психики с соответствующими проявлениями человека. Но при этом достаточно четко выступает и самое важное различие. Грубо говоря, коммуникация шимпанзе равна коммуникации человека минус членораздельная речь (и, конечно, минус все те средства общения с помощью знаков, которые теснейшим образом связаны с речью через символику нашего языка).

Значит ли это, что коммуникация у шимпанзе менее совершенна, чем общение в человеческом обществе? Думаю, говорить так было бы неверно. В мире своих стремлений и интересов шимпанзе прекрасно понимают друг друга, ошибаясь в оценке мотивов поведения своих собратьев, вероятно, ничуть не чаще, чем мы с вами. Однако характер кооперации (в самом широком смысле этого слова), целям которой и должна служить коммуникация, настолько неодинаков у шимпанзе и у человека, что и сами процессы общения по своей сущности неизмеримо далеки друг от друга. Шимпанзе живут и достигают необходимой степени взаимного согласия, не обладая ничем, что было бы подобно членораздельной речи; для сложной совместной деятельности человека такой инструмент жизненно необходим, и здесь его не заменят ни экспрессивная сигнализация об эмоциональных состояниях участников взаимодействия, ни конвенциональная жестикуляция, ни какие-либо другие инструменты подобного рода.

В чем же тут дело? Причина, вероятно, отнюдь не только в том, что среди всех тех средств, которыми мы пользуемся в общении друг с другом, речь представляет собой наиболее стандартизованное в данном обществе средство обмена информацией. Жестикуляция, мимика и другие неязыковые сигналы часто несут на себе отпечаток личной индивидуальности, и в силу этого могут ввести вашего собеседника в заблуждение.

Особенно велика такая опасность в случае общения людей, принадлежащих к разным, далеким друг от друга культурам. Японцы, например, во время разговора на любую тему сохраняют на лице застывшую улыбку, традиционно служащую здесь знаком пристального внимания, и всячески избегают смотреть в глаза собеседнику - это считается попросту невежливым. В результате европейцы и особенно американцы, привыкшие беседовать в гораздо более открытой манере, нередко склонны обвинять японцев в коварстве и неискренности.

Источников для недоразумений такого рода великое множество. Например, как пишет советский языковед С. В. Неверов, "если в ответ на гостеприимство японца мы захотим, сделав определеный жест у горла, показать, что мы уже совершенно сыты, это произведет на него крайне тягостное впечатление, так как такой жест у японцев может обозначать только обезглавливание или же увольнение с работы". Вполне понятно, что во многих подобных случаях именно речевое общение позволяет свести до минимума опасность полного взаимного непонимания.

Вполне понятно, что всякое взаимопонимание есть основа согласия. По мнению психологов, психолингвистов и социологов, установление истинного согласия между людьми (которое, собственно говоря, выступает как самый ценный продукт нашей коммуникации и как основа созидательной деятельности общества) основано на том, что развитая личность способна "принять роль" своего собеседника. Частенько мы выражаем эту мысль не столь научно и менее изящно, говоря, например, что не хотели бы "оказаться в чьей-либо шкуре". Т. Шибутани пишет в своей интереснейшей книге "Социальная психология", что врач, отличающийся отменным здоровьем, едва ли сможет отнестись с истинным пониманием ко всем тем тягостным и мучительным переживаниям, которые испытывает хронический больной.

В этом отношении любопытны результаты одного социологического опроса врачей. Оказалось, что терапевт, как правило, проявляет наибольшее участие к пациентам, страдающим теми же самыми заболеваниями, с которыми до этого сам врач сталкивался в своей личной жизни.

Принять роль своего собеседника мы способны прежде ьсего благодаря своему умению строить мысленные тексты. Сознательно или бессознательно интерпретируя высказывания партнера, человек получает возможность глубоко вникнуть в его интересы, в его трудности и переживания и, таким образом, поставить себя на место другого. В этом-то и проявляется главная социальная функция, выполняемая в человеческом обществе языковым, вербальным поведением.

Личные привязанности, строящиеся на такой основе - дружба, любовь, уважение к наставнику,- разумеется, имеют очень мало общего с внешне похожими отношениями, свойственными, в частности, высшим млекопитающим. Связь между матерью и детенышем у шимпанзе, обязанная сначала чисто биологическим мотивам, а затем поддерживаемая простой привычкой (которая не только у людей, но и у животных нередко выступает в качестве "замены счастию"),- это, конечно, нечто совсем иное, чем материнская любовь Homo sapiens.

Ограничиваются ли всем сказанным различия между человеческим общением и коммуникацией у животных, с легкой руки зоологов получившей столь дезориентирующее название "языка"? Конечно же, не ограничиваются.

В отличие от наших устных или письменных текстов, которые всегда предназначаются индивидуальному или коллективному адресату и, таким образом, неизменно рассчитаны на передачу информации, звуковые, оптические и химические сигналы животных зачастую выплескиваются "в пустоту". Причина этого в том, что многие такие сигналы представляют собой вынужденные следствия чисто физиологических сдвигов в работе организма. Подобно тому как работающий мотор неизбежно будет производить шум и распространять вокруг себя запах бензина, функционирующий организм животного становится источником всевозможных физических сигналов. Когда в крови соловья или дрозда увеличивается содержание половых гормонов, птицы начинают петь - независимо от того, есть ли поблизости другие особи, которым могло бы быть адресовано это пение. Немецкий орнитолог О. Хейнрот описывает перепела, выращенного среди людей. Как только эта птица, находясь в пустой комнате, начинала выкрикивать свое "подь полоть, подь полоть", она страшно пугалась звука собственного голоса и в панике забивалась в угол.

Как мы уже видели на примере соловьев и дельфинов, сигналы, используемые животными при общении друг с другом, могут обладать достаточно сложной физической структурой, но при этом ни один более мелкий элемент этой структуры сам по себе не является значащей единицей, подобной, например, нашему слову. В том случае, если животное может подавать множество различных сигналов, они зачастую попросту дублируют друг друга, информируя соседей об одном и том же, и не могут быть скомбинированы таким образом, чтобы при этом родилось какое-либо поистине новое содержание.

Чтобы убедиться, что дело обстоит именно так, а не иначе, давайте оставим пока птиц и млекопитающих и обратимся к тем обитателям нашей планеты, о которых еще ничего не было сказано в этой книге. Я имею в виду рептилий - этих безгласных чешуйчатых существ, ко многим из которых люди привыкли относиться с предвзятым чувством недоверия и страха.

Рубрики: Лингвистика |