Рубрики


« Язык дельфинов | Главная | Таинственные танцы »

Изучение коммуникации у дельфинов

В 1966 г. Дж. Дреер, сотрудник промышленной фирмы "Локхид", проделал следующий "эксперимент", весьма характерный для всего этого направления исследований. Группе из шести афалин, помещенных в бассейн, оборудованный новейшей звукозаписывающей аппаратурой, через громкоговоритель подавались шесть разных свистов - из тех, которые еще до опыта произносились этими самыми животными и были тогда записаны на пленку. Каждый из шести свистов проигрывался в течение одного сеанса, длившегося несколько минут, а сами сеансы были отделены один от другого небольшими паузами. В ответ на подаваемый сигнал обитатели бассейна издавали множество различных свистов, которые записывались на магнитофон и затем подсчитывались.

Единственно, что удалось выяснить,- это то, что в шести разных сеансах ответные свисты неодинакового типа появлялись с различной частотой. Но значит ли это, что каждый из шести сигналов, транслируемых дельфинами, обладал для них неким самостоятельным "значением" и требовал вполне определенных ответных сигналов, наподобие того, как это происходит в диалогах у человека? Чтобы убедиться в том, что это не так, ученому следовало повторить хотя бы один сеанс, который позволил бы узнать, одинаковым ли образом подопытные животные реагируют на один и тот же сигнал в разное время. Таких опытов сделано не было. А ведь мы уже хорошо знаем, что в однотипных ситуациях поведение животных может от раза к разу очень сильно меняться.

Эксперимент Дж. Дреера был крайне несовершенен н во многих других отношениях. Так, исследователь не принимал во внимание тот интересный факт, что в пяти сеансах из шести дельфины издавали множество эхолокационных сигналов, а также ряд других звуков. Казалось бы, любопытный момент, заслуживающий специального рассмотрения. Звуки всех подопытных животных (взрослых и молодых, самцов и самок) записывались и подсчитывались скопом. А ведь во главе угла идеи о дельфиньем "языке" лежит мысль о высоком психическом развитии этих животных, каждый из которых должен обладать несомненной индивидуальностью. Спрашивается, какой смысл имеет подобный эксперимент?

По сути дела, он и не заслуживает такого названия, ибо под экспериментом ученые понимают способ проверки той или иной гипотезы. Но в данном случае у Дж. Дроера не было никакого ясного предположения, которое имело бы смысл проверять. То, что дельфины свистят в ответ на свист себе подобных, ни для кого не является секретом. О том, что животное может в разное время по-разному вести себя даже в идентичных ситуациях, известно каждому, кто когда-либо имел дело с собакой, кошкой или курицей.

Увы, все это, вероятно, смутно чувствовал и сам экспериментатор, резюмировавший свою работу следующими словами: "Структура этого эксперимента не позволяет проверить ни одной гипотезы". Весьма многозначительное замечание!

Два года спустя после опытов Дж. Дреера американские зоологи М. Колдуэлл и Д. Колдуэлл дали недвусмысленное объяснение того, почему нецелесообразно исследовать свисты, записанные без разбора сразу от нескольких дельфинов.

Они изучали вокализацию четырех обыкновенных дельфинов, живших совместно в одном бассейне, и пришли к выводу, что каждое животное почти неизменно издавало свист, свойственный только ему одному и совершенно отличавшийся от свистов всех прочих обитателей бассейна. Только один из этих дельфинов имел на вооружении два разных типа свистов, один из которых можно было слышать гораздо реже другого.

Эти данные интересны в двух отношениях. Во-первых, сни подтверждают мысль, что у дельфинов, как и у птиц, каждая особь может обладать собственным, достаточно индивидуальным репертуаром вокальных сигналов. Во-вторых, что в совершенно идентичных ситуациях разные особи нередко издают свисты, вполне различные по своим физическим параметрам.

Но тут возникает второй вопрос - насколько сходны или различны сравниваемые свисты по своему биологическому значению? Здесь мы можем основываться только на догадках и на интуиции. Можно думать, что по крайней мере четыре из пяти свистов не отличаются по своему биологическому "содержанию". Очевидно, они вполне аналогичны так называемому "контактному крику" многих птиц, при помощи которого поддерживается постоянная связь между особями в стайке синиц, щеглов или гусей. Перекличку посредством таких сигналов, которые птицы издают почти постоянно, можно было уподобить следующему диалогу: "Где ты?" - "Я здесь". У многих видов птиц такой контактный позыв имеет по нескольку вариантов, и каждый вариант подчас не вполне одинаково произносится разными особями.

Имея все это в виду, давайте познакомимся еще с одним известным экспериментом, проведенным на дельфине-афалине американскими учеными Т. Лангом и Д. Смитом в 1965 г. Пятилетний самец по имени Даш и самка Доррис того же возраста были посажены в два изолированных друг от друга бассейна, связанных менаду собой посредством своеобразного телефона. Когда связь была разъединена, дельфины, как правило, издавали мало звуков. При включении связи они начинали перекликаться при помощи свистов, щелчков и других звуков. Сигналы обоих животных записывались на пленку. В дальнейшем основное внимание, как и в опыте Дж. Дреера, уделялось анализу свистов. Исследователи выделили шесть типов этих сигналов.

Здесь можно задать вопрос, какие из этих свистов одинаковы, а какие различны. В частности, можно ли считать различными сигналы, выделенные под номерами 5 и 6 (а возможно, также и под номером 2)? Разумеется, никакой ответ не будет сколько-нибудь убедительным, поскольку у нас нет сведений о том, как используются все эти сигналы в естественной биологической обстановке. Хотя выделенные Т. Лангом и Дж. Смитом шесть типов свистов слегка отличаются по своим контурам, биологически они могут быть вполне однотипны - как однотипны по своему содержанию разные варианты призывных криков у того или иного вида птиц.

Можно привести и более отдаленную аналогию, взяв для сравнения одно слово из свистового языка человека, высвистываемое разными лицами. Из этого рисунка следует, что совершенно идентичная информация может содержаться в свистах, ничуть не менее отличающихся друг от друга по своим контурам, нежели выделенные Т. Лангом и Дж. Смитом типы свистов Даша и Доррис.

Как же выглядел диалог этих двух животных при их "разговоре" по телефону? Я приведу два небольших отрывка из этой записи, обозначая звуки самца цифрами и буквами без скобок, а сигналы самки - теми же самыми символами, только взятыми в скобки. Цифры обозначают номера свистов, изображенных на рис. 19. Буква "а" будет обозначать щелчок, буква "б" - треск.

Итак, в одном из сеансов связи перекличка дельфинов выглядела так: 6(1) 66(6)6(6)6(6)6(6)6(6) (6) (6)ао (5)а2(б)а(4)2(4)2(4)31(1). В другом сеансе, где условия опыта оставались совершенно неизменными, мы видим такой обмен сигналами: 21(6)512(1)1(1)2(6)6(6)6(6)6 (6)6(66)1(6)1112(1)1(1)11аа2(4)а(1)2а(4) и т. д. Что же можно сказать по поводу этого перечня цифр? Возможно, что, применив к их анализу современные методы статистики, удалось бы показать, что разные типы свистов чередуются друг с другом совершенно случайно, с одной лишь оговоркой. Мы видим, что каждый дельфин, издав какой-то один тип свиста, обычно повторяет его еще несколько раз. Это вещь, хорошо известная всем, кто когда-либо изучал серии вокальных сигналов у птиц. И второй момент - явное желание каждого из участников переклички копировать свист, до этого произнесенный его "собеседником".

Вот, пожалуй, и все, что мы можем извлечь из этого весьма изощренного и дорогостоящего опыта. Что касается основного вопроса, существует ли у дельфинов "язык", то здесь мы остаемся в таком же неведении, как и до эксперимента Т. Ланга и Дж. Смита.

Единственный опыт по изучению гипотетического "языка" дельфинов, условия которого позволяли пролить какой-то свет на вопрос, могут ли эти животные обмениваться вполне содержательными сообщениями подлинно языкового типа, был проделан американским психологом Дж. Бастианом.

Подробное описание этого эксперимента читатель сможет найти в интересной книжке Ф. Вуда (с. 114-120, см. библиографию), я же остановлюсь на нем очень кратко.

Две афалины содержались в разных частях бассейна, отделенных друг от друга сетью, так что животные могли беспрепятственно видеть друг друга. В отделении самки Доррис было две лампы, включение одной из которых обозначало для дельфинов начало опыта. Вторая лампа могла гореть или ровно, или ритмичными вспышками. В отделении самца Базза была только одна лампа, включавшаяся (как и первая в отделении Доррис) в начале эксперимента. Кроме того, в обоих отделениях было по два рычага - правый и левый.

Год ушел на тренировку дельфинов. Их задача состояла в том, чтобы нажимать головой на правильные рычаги. Так, если вторая лампа в секторе самки горела ровно, то Базз должен был нажать на правый рычаг, если лампа мигала - от самца требовалось прикосновение к левому рычагу. Только в этих двух случаях срабатывали автоматические кормушки в обоих отделениях, и оба дельфина одновременно получали вознаграждение в виде живой рыбешки.

Когда животные заучили правила игры, их разделили непрозрачной ширмой, которая, однако, свободно пропускала звуки. Теперь Доррис могла передать Баззу необходимую информацию только посредством звуковых сигналов. Выяснилось, что самец и в этих условиях почти всегда нажимал на правильный рычаг. Казалось бы, обученная афалина сообщала другой правильную программу, передавая ей языковое сообщение звуками своего голоса.

Однако Дж. Бастиан не решился трактовать свои наблюдения подобным образом, а несколько лет спустя, повторив подобный же опыт в соавторстве с У, Уоллом и С. Андерсоном, полностью отказался от этой идеи. Очевидно, в этих экспериментах трудно было исключить какие-то другие способы влияния дельфинов друг на друга, например, с помощью эхолокации.

Я думаю, что вопрос можно было бы решить вполне однозначно, дополнив опыт Дж. Бастиана методикой телефонной связи, примененной Т. Лангом и Дж. Смитом. Однако по какой-то совершенно загадочной причине подобный эксперимент ни разу не был поставлен никем из сторонников идеи о существовании языка дельфинов.

Итак, до сих пор не удалось получить ни малейшего подтверждения гипотезы о присутствии у дельфинов каких-то особых способов коммуникации, принципиально отличных от сигнализации прочих животных. Один из главных доводов, который часто приводится в защиту этой гипотезы - разнообразие звуковых сигналов китообразных,- в действительности не является сколько-нибудь доказательным.

Исследуя языки человека, мы обнаруживаем, что в большинстве из них разнообразие исходных звуков вполне ограничено, и вовсе не оно как таковое делает наш язык столь эффективным средством общения. Что касается свистовых языков и языков гонга, то, как мы видели в четвертой главе, здесь достаточно всего двух-четырех исходных сигналов. Пользуясь азбукой Морзе, человек способен передавать бесконечно сложные сообщения посредством всего лишь двух первичных сигналов - точки и тире. Следовательно, все дело в том, как комбинируются между собой эти первичные, элементарные сигналы.

Но и достаточно богатая комбинаторика, взятая сама по себе, совершенно не обязательно должна служить цели формирования значимых сообщений. В песне соловья мы обнаруживаем бесконечное богатство исходных звуков и ьполне определенные правила их комбинирования, но при отом все сложные звуковые конструкции оказываются совершенно однотипными по своему биологическому содержанию, и, разумеется, не имеют ничего общего со словами или фразами нашей речи.

Не сбылись пока и опрометчивые обещания Дж. Лилли обучить афалину английскому языку. Здесь, несмотря на все усилия, приложенные экспериментаторами, результаты выглядят более чем скромными.

В своей последней книге о дельфинах Дж. Лилли приводит протоколы "диалогов" между афалиной Питером и его дрессировщицей Маргарет Хоу, которая на протяжении 2,5 месяца целыми сутками находилась около своего воспитанника, пытаясь вступить с ним в "языковый" контакт.

Среди звуков дельфина Дж. Лилли выделяет так называемые "гомоноидные" звуки, подобные фонемам человеческой речи и приобретенные животным в результате его попыток имитировать голос экспериментатора. Только некоторые из этих звуков можно недвусмысленно приравнять к фонемам английского языка, другие же лишь смутно напоминают таковые. В тех выдержках из этих протоколов, которые я приведу, "гомоноидные", но не достаточно оформленные звуки будут обозначаться буквой "г", а те звуки, которые близки по произношению к английским фонемам,- соответствующими им буквами. Итак, посмотрим, чему М. Хоу смогла научить афалину Питера.

М. Хоу говорит: "Скажи ба-скет-бол". Дельфин перебивает ее, произнося "гг", а когда М. Хоу замолкает, следует еще несколько "гг-гг-гг". "Нет, ба-скет-бол".- "Гггг-гг-гг". Здесь тренеру кажется, что Питер пытается имитировать каждый слог отдельно, и она говорит: "Лучше. Скажи - Маргит" (сокращенное имя М. Хоу). Дельфин отвечает: "Ед-ггг". "Нет, не "е", это "ммм". Скажи: "ммм ммммм мМаргит". Питер: "Гггг". М. Хоу: "Да, это лучше. Хорошо. Скажи… бол". Питер: "Ггг-ггг". "Нет, не Маргит. Скажи бол". Дельфин: "Бавл". М. Хоу: "Да, "бавл". Хорошо!"

Такой ничтожный результат, достигнутый десятками и сотнями часов настойчивой работы, вполне понятен, если вспомнить, что голосовой аппарат дельфина устроен совершенно иначе, чем человеческий.

Видя всю неудовлетворительность попыток научить дельфинов имитировать нашу речь, ученые стали думать о том, чтобы переговариваться с ними при помощи простейшего свистового кода. Эта работа, начатая французскими учеными У. Батто и Р. Бюснелем, не была доведена до конца из-за смерти первого из них. Хотя оказалось, что дельфины могут с успехом копировать достаточно сложные свисты, подаваемые им человеком, и ассоциировать их с теми или иными действиями (по типу условных рефлексов), никаких действительно интересных результатов пока достигнуто не было. В 1976 г. Р. Бюснель писал, что продолжение этих опытов - дело далекого будущего.

Уже известный нам Р. Футе, воспитатель шимпанзе Уошо, сказал однажды: "Различия между человеком и шимпанзе кажутся вам все менее существенными, когда вы долго имеете дело с этими обезьянами".

Я думаю, что сказанное относится не только к этим существам, которые действительно очень близки нам с вами. Вспоминается замечательное исследование нидерландских ученых Г. и Дж. Берендсов, изучивших способы заботы о потомстве у маленькой одиночной осы -аммофилы.

Подобно другой осе - сфексу, о котором я рассказывал во второй главе, аммофила создает живой склад провизии для своей будущей личинки. Но есть и важное различие. Если сфекс, однажды притащив кузнечика в вырытую им норку и отложив на парализованное насекомое свое яичко, замуровывает отверстие норы и больше не возвращается сюда, то аммофила еще 2-3 раза пополняет запасы корма для личинки. Поведение осы кажется при этом удивительно разумным. Она обслуживает сразу несколько норок с личинками, посещая их время от времени и получая при этом сведения о том, куда нужно принести новую порцию гусениц, а где дело еще терпит.

В своей книге "Осы, птицы, люди" Н. Тинбергеп пишет по этому поводу: "… Берендсы открыли неслыханную вещь. Крохотная оса, всего только насекомое, одновременно заботилась о двух, а то и о трех гнездах. Она помнила положение каждого из них среди множества таких же норок (принадлежащим другим осам.- Е. П.) и - что еще более удивительно! - точно знала, каких именно забот требует каждое ее гнездо в данный момент. Ведь история такого гнезда слагалась из трех этапов. Первый этап включал выкапывание гнезда, временное закупоривание входа, охоту на гусеницу, доставку ее к норке, затаскивание в камеру, откладывание яичка и замуровывание входа. Затем наступал промежуток в 1-2 дня, когда оса занималась другим гнездом. После этого она возвращалась к гнезду № 1, заглядывала в него, не принося гусеницы, вновь закрывала гнездо, возвращалась раза два с гусеницами и, опять замуровав гнездо, снова оставляла его на день, а сама занималась другим гнездом. Наконец сна возвращалась в третий раз, как и прежде, начав с визита без гусеницы, притаскивала три, четыре, а то и больше гусениц. Потом замуровывала вход окончательно и навсегда покидала это гнездо".

Вся эта сложнейшая деятельность проделывается насекомым, головной ганглий которого (выполняющий функции нашего мозга) по величине не превышает булавочной головки. Каждая аммофила, впервые в своей жизни приступая к выращиванию потомства, заранее "знает", как ей следует себя вести при этом. Ей не требуется никакого обучения, ибо вся программа поведения подробно записана в инстинктивном, генетически заданном багаже вида. Поведение внешне вполне "разумно" при полном отсутствии того, что мы называем разумом у человека.

Эти вещи исследователю поведения необходимо помнить всегда, иначе большая опасность "очеловечить" своих любимых животных, приписав действию разума то, что в гораздо большей степени является приобретением инстинкта, вырабатывавшегося па протяжении миллионов лет эволюции.

Имеет ли смысл говорить о том, что у китообразных существуют словесные описания морских маршрутов, некие мифические "карты", когда хорошо известна удивительная, чисто инстинктивная способность птиц и других животных находить правильную дорогу во время миграций, протяженность которых измеряется тысячами километров? Приписывать дельфинам способность сообщать друг другу сведения о путях передвижения при помощи чего-то наподобие речи - это значит грубо нарушить один из самых главных принципов научного исследования, который состоит в том, что среди многих возможных объяснений явления мы всегда должны первым делом тщательно рассмотреть наиболее вероятное объяснение, не раз уже оправдавшее себя при изучении других явлений подобного же рода. И лишь в том случае, если окажется, что этот путь не дает результатов, следует перейти к поиску новых гипотез и объяснений.

Некоторые черты строения и поведения дельфинов таковы, что при поверхностном знакомстве с этими животными может возникнуть мысль об их очень высоком психическом и умственном развитии, несопоставимом с соответствующими чертами других животных.

Однако после более тщательного изучения дельфинов эту мысль приходится отвергнуть. Так, детальное исследование мозга китообразных показало, что клеточная структура его коры обладает многими примитивными признаками и по сложности своего строения уступает даже мозговой коре тюленей, не говоря уже о приматах. Здесь уместно вспомнить замечание американского антрополога Г. Джепсера, который сказал, что "мозговая полость подобна кошельку, содержимое которого значит гораздо больше, чем его размеры".

Зоопсихологи, исследующие способности дельфинов к обучению, все чаще приходят к выводу, что в этом смысле дельфины существенно не отличаются от других лабораторных животных, например, от крыс. Советский исследователь Л. В. Крушинский заинтересовался способностью дельфинов к решению простых логических задач.

В одном из таких опытов перед животными подвешиваются две фигуры, которые со стороны бассейна выглядят практически одинаковыми. Но одна из фигур плоская, а другая - объемная (например, круг и шар одинакового диаметра или квадрат и куб с равными длинами граней). Затем эти фигуры закрывают непрозрачной ширмой, а мяч, которым играет дельфин, прячут в полую фигуру. Каждая фигура соединена с рычагом, нажав на который дельфин может перевернуть фигуры на 180°.

Чтобы получить мяч, животное должно сделать правильный выбор - перевернуть не плоскую, а полую фигуру. При этом мяч выпадает из ее верхнего отверстия в воду. Оказалось, что дельфины в большинстве случаев решают задачу правильно. Но они нередко и ошибаются, переворачивая плоскую фигуру вместо объемной в 23% всех случаев. Это значит, что неправильным является почти каждый четвертый ответ.

Сотрудник Л. В. Крушинского Б. А. Дашевсний провел большую серию точно таких же опытов с низшими обезьянами - мартышками и макаками. И что же? Эти животные показали гораздо более высокие способности к решению подобного рода задач: их ошибочные ответы составляли менее 7% от общего числа попыток, т. е. они неверно решали задачу в 3 раза реже по сравнению с дельфинами. Между тем мозг этих обезьян весит примерно в 22 раза меньше, чем мозг афалины. Говоря об общем уровне развития рассудочной деятельности у млекопитающих, Л. В. Крушинский без колебаний отдает пальму первенства обезьянам, помещая дельфинов лишь на второе место.

Что можно сказать о доверчивости дельфинов к человеку? Является ли эта черта проявлением их высокого интеллекта? Думаю, что нет. Разумные действия, как правило, полезны для того, кто их совершает. К счастью для дельфинов, интерес к ним со стороны человека ограничивается отловом небольшого числа животных для научных опытов (которые, правда, подчас бывают весьма болезненными, а нередко и смертельными для дельфинов).

Если бы мы, на беду этих животных, заинтересовались не строением их мозга и эхолокатора, а мясом, жиром и шкурами, то доверчивость дельфинов могла обернуться для них совсем иной стороной.

История морского промысла дает много подобных примеров. Стеллерова корова была полностью уничтожена человеком еще в XVIII в. Морская выдра (калан), почти столь же доверчивая к человеку, как и дельфины, удержалась на грани гибели лишь после того, как на ее охрану были брошены большие силы и средства. Все меньше крупных китов бороздят сегодня морские и океанские воды. Будь все эти животные менее доверчивыми к человеку, их судьба могла бы оказаться гораздо более благоприятной.

К сожалению, у меня нет здесь возможности подробно рассказать о многих других сторонах поведения дельфинов, которое столь же многопланово и противоречиво, как и поведение всех прочих существ, населяющих нашу планету. То, что нам известно сейчас, не дает никаких оснований выделять дельфинов из бесконечно разнообразного царства животных, приписывая им обладание неким субчеловеческим интеллектом и языком, хоть в какой-то мере подобным нашему. Но нет сомнения в том, что это обстоятельство ни в какой мере не может умалить живейшего интереса ученых и натуралистов к дельфину - этому удивительному творению природы и органической эволюции.

Рубрики: Лингвистика |